Как бы то ни было, он пригласил Дженетт присесть, а когда она отказалась, предложил выпить.

— Я не пью, — пробормотала она, взглянув на часы в попытке обрести контроль над своими эмоциями.

— Да, я знаю. Но, быть может, сейчас именно тот случай, когда немного бренди тебе не помешает, — сухо заметил он, стараясь не высказывать излишней заботливости. — Когда ты в последний раз ела?

— Ела? Я?.. А, позавтракала утром.

Висенте промолчал. Увлекшись какой-либо идеей, Дженетт имела обыкновение совершенно забывать о необходимости принимать пищу. И прислуга в его отсутствие сервировала еду на подносах в периоды ее интенсивных научных исследований и подсовывала деликатесы, желая возбудить аппетит. Во всем, что не касалось членистоногих, она отличалась редкой непрактичностью…

Дженетт вновь подняла на него взгляд.

— Ты не хочешь принимать от меня никаких извинений, потому что не желаешь простить, — прошептала она. — Я это прекрасно понимаю, поскольку не могу простить себя сама.

Пораженный экспрессией, прозвучавшей в последней фразе, Висенте вложил в непослушные пальцы Дженетт бокал с бренди.

— Я вызову для тебя машину. Ты ведь приехала сюда на поезде?

— Да, только не надо машины. — Поднеся хрустальный бокал к губам, она глотнула обжигающей жидкости, словно огнем растекшейся по всему телу.

Висенте с изумлением наблюдал за тем, как, выпив бренди одним глотком, будто простую воду, Дженетт направилась к двери, настолько углубленная в свои мысли, что, не заметив стоящего на пути кресла, наткнулась на него, чуть было при этом не упав.

— Я настаиваю, чтобы на вокзал тебя отвезла машина, — заявил он.

— Можешь настаивать сколько угодно. Ко мне это не имеет никакого отношения, — гордо выпрямившись, ответила Дженетт, поняв, что с их браком покончено, покончено окончательно и бесповоротно; надежд на его возрождение не осталось ровным счетом никаких.